Телефоны рекламного отдела "Янаўскага краю" +375 1652 2 15 02 +375 29 635 01 17 Email: zviazda@brest.by

Люди и судьбы

Анатолий ЗЫБЕНОК: «Хлопцем я был амбициозным»

Количество просмотров:

Я лабур не чистокровный

Мои дедушка и бабушка по материнской линии – чистокровные лабуры. Бабушка по отцовской линии – тоже чистокровная лабурка. А дед по отцовской линии – приезжий, служил в наших краях в годы Первой мировой войны прапорщиком. Так и появилась на лабурской земле брагинская фамилия Зыбенок.

Меня признают лабуром, поскольку большинство моих предков ими являлись, хоть я лабур не чистокровный. Правда, некоторые знатоки вопроса утверждали, что у лабуров, как у евреев, родство передавалось по материнской линии. Так что если с этой точки зрения смотреть, то я могу быть полностью спокоен.   
От деда я научился многим словам из лабурского жаргона. На этом языке, непонятном окружающим, говорили не только старики, но и мы, молодежь, тоже перебрасывались лабурскими словами. Этот язык был, наверное, последним отголоском лабурской самобытности и непохожести на окрестное население. Эта самобытность проявлялась в чем? Даже не столько в языке или одежде, а, скорее, в характере, в ментальности, как сегодня говорят. Лабур должен был по определению быть хорошим психологом, уметь «расколоть» мужика на деньги. Ведь зачастую необходимо было целое умение, чтобы заставить крестьянина, прижимистого самого по себе, расстаться с деньгами.
Вообще лабурский диалект я считаю жаргоном, поскольку это смесь латинских, итальянских, венгерских и прочих слов. Лабуры работали на пространстве от Балтики до Черного моря и со всех сторон приносили слова в свой язык. Лабур – это не национальность. Лабур – это сословие. Это рабочие церкви – уникальная профессия, аналогов которой, наверное, нет.   
В среде местного населения лабуры были крепкими хозяевами и пользовались авторитетом. К их мнению прислушивались, они пользовались уважением. Даже советская власть не особо их трогала. Репрессий сильных не было. Новую власть лабуры восприняли спокойно. Сохранилось воспоминание, что первый председатель райисполкома прибыл к месту работы в солдатских опорках, а лабуры ходили в хромовых сапогах. Так первое, что они сделали, – презентовали новому начальнику хорошие сапоги. В их понимании власть в лаптях не могла быть авторитетной.
В начале Второй мировой войны некоторая часть лабуров уехала в Польшу. Это были те люди, которые не видели для себя возможности жить под солнцем сталинской конституции. Ведь пропаганда пропагандой, но люди видели, что от тех, кто убегал в Советский Союз, вестей не было никаких. Перебежчики просто исчезали…  Хотя у нас, как и везде в западных областях, были те, кто с цветами встречал Красную армию в сентябре 1939 года.  
А когда на страну напала нацистская Германия, то многие коренные лабуры влились в партизанское движение. Я лично знал многих партизан-лабуров, которые активно участвовали в войне против супостата. Мой дядька Василий Васильевич Микитчук и вся его родня были бойцами партизанского отряда имени Цветкова. А в 1944 году, когда Яново было освобождено Красной армией, многие лабуры ушли на фронт, сотни молодых парней не вернулись из боя, сотни вернулись калеками без рук, без ног, в том числе мой отец и два моих дяди: Петр Иванович, кавалер ордена Славы, и Борис Федорович Бородько, награджен орденом Красной Звезды. Я категорически не согласен с высказыванием
В.П. Куницкого, который в одном из недавних номеров районной газеты заявил, что «лабур – это не герой войны». Сколько молодых лабуров под фамилиями Дорогокупец, Бабич, Тупица, Гордашук, Березовский, Бородько, Микитчук, Хала, Кулина, Кулич и др. (да простят меня потомки тех, родных которых не назвал) геройски погибли в Великой Отечественной войне, а сколько было награждено орденами и медалями Советского Союза! Разве они не были героями войны?!
Поэтому идея установить памятник-скульптуру лабуру – это очень хорошая патриотическая идея. И потомки лабуров будут благодарны Ю.Ю. Бисуну, украинцу по национальности, за поддержку историко-патриотического наследия нашей малой родины. Наилучшее место для этой скульптуры – возле Дома культуры (вместо избушки на курьих ножках – что она олицетворяет, эта избушка?).

«Машинка» вместо «бауманки»

Я заканчивал русскоязычную школу. Это была принципиальная позиция отца. Меня готовили к поступлению в Московский государственный технический университет имени Баумана, и русский язык преподавания увеличивал шансы на поступление.
В школе был отличником. Закончил бы с медалью, если бы не мое упрямство. Я хорошо знал физику, но в результате получил по предмету «четыре». Оксана Васильевна Чепо, преподававшая физику, была замечательным учителем. Она всю себя отдавала школе. Помимо уроков,  дополнительно занималась с нами по вечерам. У меня с ней на выпускном экзамене получился спор. Я решил  задачу не тем способом, который показывала она. Она меня переубеждала, я пересдавал повторно экзамен, но все равно упрямо стоял на своем. И в итоге в аттестат пошла четверка, а это значило, что медаль мне не положена. А без золотой медали в «бауманку» не было смысла сунуться. И я поступил в «машинку» – Могилевский машиностроительный институт. Он уже  тогда котировался как авторитетный вуз. При поступлении все экзамены сдал на пятерки. Преподаватели удивлялись тому уровню знаний, который можно было приобрести в маленьком районном городке.
А Оксану Васильевну через года я попросил подготовить к поступлению сына. И сын тоже успешно сдал вступительные.

В Пинске многое не устраивало

Я поступил на специальность «сварочное производство». Учиться было интересно. Специальность была востребована, поэтому распределяли выпускников по всему Советскому Союзу: Ленинград, Киев, Жданов, Таганрог. У меня был довольно высокий балл диплома, и распределиться я мог в  крупные промышленные центры. Первоначально я выбрал направление на «Брестсельмаш», но товарищ, тоже женатый, уговорил уступить ему Брест, где жила вся его родня. Поэтому я поехал в Пинск на судоремонтный завод.
Покрутился я, молодой пацан, первый месяц. Вокруг меня – старые обрюзгшие деятели, которые принципиально не хотят работать. Ищут они, чем меня занять. Дали задание разработать устройство для сварки винтов теплохода. Я за неделю разработал это приспособление. Дальше думают, чем меня занять. Пока один коллега мне не сказал: «Слушай, не рви грудь. А то создается впечатление, что мы ничего не делаем».
Создается впечатление… Трудно ему не создаться, когда один целый день бумажки перекладывает с места на место, вторая вяжет, третий постоянно вставную челюсть моет. Однако, по всей видимости, у них сработал инстинкт самосохранения, и меня быстро перевели в корпусный цех.  
В цеху тоже много интересного было. Первое время и получать от начальства приходилось, например, за отсутствие должного контроля за работой сварщиков в трюмах. Также вспоминаю, как при выпуске головного буксира-толкача получилось сильное утяжеление веса кормы. Не по моей вине, но я указывал начальнику цеха, что судно будет тяжелее противовеса. Мне просто сказали: «Что ты понимаешь! Делай, как сказано!». Спустили на воду, и судно вместо шестнадцати километров в час показало скорость четырнадцать. Бегают все: кто виноват? Ясное дело, «студент», как меня называли. Тем не менее проектную ошибку признали и исправили.
В Пинске я видел, что мое движение в профессиональном и карьерном отношении представляется проблемным. А хлопцем я был амбициозным, хотелось прорываться. Многое меня в Пинске не устраивало, в том числе бытовые условия. Жил я тогда в общежитии водников. С утра до ночи пропадал на работе. А у меня ведь еще маленький ребенок, которому нельзя было добиться места в садике. Поэтому перевез к нам свою бабушку-лабурку, чтобы помогала смотреть внучку, так как жена тоже вышла на работу. Вечером придешь на общую кухню – все конфорки заняты, так что часто приходилось ужинать в двенадцать часов ночи. Короче, это меня не устраивало.
И тут приезжает из Иваново директор ремонтно-механических мастерских «Главполесьеводстроя» Малащенко, который тоже когда-то работал на судоремонтном. Ему начинают меня «сватать»: «Бери, перспективный молодой инженер». Он ко мне: «Хату даю». А для меня вопрос жилья – первостепенный, потому что у меня семья. Иду я увольняться – не увольняют. Директор прекрасно понимал, что предприятию нужна молодая кровь, и цену тем старикам, с которыми я начинал, он знал. Но, тем не менее, при помощи горкома партии и министерства «вольную» мне дали. В РММ я отработал пять лет. Затем еще пять лет – в сельхозтехнике.

Вся жизнь — солодовенному

В начале 80-х начинается эпопея со строительством солодовенного завода. И партия в лице первого секретаря райкома Гетманчука «уламывает» меня пойти на новый ответственный участок. Так я в тридцать два года стал директором солодовенного завода. То есть пока еще чистого поля, в котором не было ни кола ни двора.
Советское руководство в то время поняло, что пиво – это неплохая доходная часть бюджета. Но чтобы было пиво, необходим солод. И вот было принято решение построить три солодовенных завода – в Беларуси, Украине и Казахстане. В БССР из трех вариантов: Иваново, Высокое и Орша. Нужно отдать должное руководству района и области, которое приложило усилия для того, чтобы завод все-таки появился у нас.
Стройка была грандиозной. Тысячи тонн грунта было завезено на территорию будущего завода, расположенную на бывшем болоте. Одновременно поступает оборудование, строится склад, набираются люди. Пошло строительство. К слову, наш белорусский завод начал строиться последним, но мы обогнали украинцев и казахов. Хотя стройка шла тяжело. Большие средства уходили на афганскую войну, которая стала чувствительным ударом по советской экономике. При нормативе строительства пять лет, стройка растянулась на восемь.
Тем не менее с вводом солодовенного завода в эксплуатацию, город Иваново получил первое энергоснабжение (мы протянули новую линию ЛЭП-110 квт Застружье-Иваново, установили новый трансформатор на 16 000 квт-ампер), новый водозабор в составе 9-ти артезианских скважин, каждая с дебитом по 60 см.куб. воды в час, и станции обезжелезивания воды, новые очистные сооружения мощностью 6,5 тысячи кубометров в сутки для всего города, развили подъездные железнодорожные пути на станции «Янов-Полесский», построили 200 квартир для работников завода, два общежития по 220 мест каждое, профинансировали третью часть детского сада №4, полтысячи молодых людей получили хорошую оплачиваемую работу.
Еще до ввода самого завода в эксплуатацию, нам удалось ввести в строй новую мощную мазутную котельную, а потом перевести ее на газ, что позволило резко улучшить экологию в городе, закрыть 32 угольных котельных в центре города, которые отапливали социально-бытовые объекты Иваново.
Пусконаладка была сложной. Я в это время спал с открытой форточкой. Когда гудит предприятие – сплю. Как только перестает гудеть – в машину и на завод. Дело было новое, а мы все – неопытные. Год так возились. А на втором году работы завод вышел на проектную мощность. Я доволен, что получилось у меня с этим заводом. Вся моя жизнь прошла на нем. С 1981-го строил, в 1989-м ввел в строй, до 2005-го был директором.
После развала Советского Союза остро стояла проблема сбыта. Армения отпала, Грузия отпала, Азербайджан также. Россия становилась бандитской страной. Резко упали у нас объемы производства – с шестидесяти трех тысяч тонн солода до тридцати двух. Приходилось заново искать рынки сбыта.
В это время наш земляк Багнюк, уроженец Иваново, стал директором Омского пивоваренного завода. Приехал он в гости к родителям, встретились мы с ним. Ему нужен солод. Спрашиваю: «Сколько»? «Двадцать тысяч тонн». А это треть моего плана. Но проблема в том, что в России рулят бандитские кланы. Поэтому договорились так: я отгружаю солод маленькими партиями, по две тысячи тонн. После поступления денег отгружаю новую партию. Схема заработала. Шестнадцать тысяч тонн я отгрузил таким образом. И вдруг – неплатеж. Что такое? Убили Багнюка бандиты, которые хотели «отжать» завод. Прямо на проходной.
Тем не менее постепенно завод преодолел кризисные явления, став одним из ведущих предприятий пивоваренной промышленности страны.
Экспорт продукции до 2000 года вырос до 95% от общего объема. Прибыль была колоссальной. В бюджет района завод регулярно перечислял большие деньги.
Короче, если подвести итоги нашей беседы, то следует отметить, что ввод солодовенного завода в эксплуатацию и его должная работа дали огромный толчок для социально-экономического развития Ивановского района, и я счастлив, что к этому причастен.
После ухода с завода, я возглавлял районную профсоюзную организацию работников АПК. Сейчас окончательно отошел от дел. Трудно было отвыкать от активного образа жизни, особенно первые полгода. Я ведь привык, что каждое утро у меня начинается с планерки. Но зато сейчас в домашнем хозяйстве переделал всю работу, которая копилась тридцать лет.   

Беседовал Игорь Гетман.
Фото Валерия  МИХАЛЬЧУКА.